Конференция „Миф-фольклор-литература: постановка вопроса в современном научном пространстве”

с 24 по 26 ноября на базе Фонда „Русско-польский институт” проходит I научная международная конференция „Миф-фольклор-литература: постановка вопроса в современном научном пространстве”.  В конференции принимают участие исследователи из Польши, России, Беларуси и Украины. Предлагаем Вам ознакомиться с докладами участников и задать вопросы (вопросы принимаются до 26 ноября по электронной почте biuro@ip-r.org).

Члены оргкомитета

д-р филол. наук, проф. О.В. Орлова
канд. полит. наук, доц. Р. Чахор
магистр И.В. Попадейкина
магистр М.А. Галиева

 ДИСКУССИЯ

Ольга Рудольфовна Макаровска  задает вопрос Веронике Николаевне Димитриевой:

Уважаемая Вероника Николаевна! Конечно, трудно не согласиться, что „«природность» мифа и литературы, шире – мифа и культуры, обуславливает их инстинктивное стремление к вечному существованию, которое реализуется через сохранение традиции” (с. 7).
У меня к Вам следующий вопрос: какую роль, по Вашему мнению, играет (и играет ли) мифологизация самой традиции именно в стремлении мифа и культуры к вечному существованию?
С уважением, Макаровска Ольга

Вероника Николаевна Димитриева отвечает на вопрос:

Думаю, мифологизация традиции подкрепляет и усиливает «стремление мифа и культуры к вечному существованию» через закрепление (повторение и развитие) оформившихся в них и реализующихся в традиции мифоархетипических образов и мотивов. С другой стороны, она тормозит их развитие, т.к. консервирует и стереотипизирует. Происходит это следующим образом:
Этап 1. Возникая и развиваясь в контексте природы (в ее окружении), миф и, шире, культура, вбирающая в себя миф и наследующая свойства мифосознания, неосознанно подражают природе («природоподобны») в ее цикличности (жизнь – смерть – жизнь – …), повторяемости и, следовательно, вечности.
Этап 2. Мифоархетипические образы и мотивы, оформившиеся в сознании и находящие выражение в мифе и культуре, при регулярном повторении составляют основу традиции. Она вырастает на их основе.
Этап 3. Традиция с течением времени  способна мифологизироваться. Это проявляется  в оформлении в ней специфических концептообразов-мифологем, например в русской народной / национальной традиции – матрешка, балалайка, лапти, береза и т.п., которые становятся национальными стереотипами. Мифологизация традиции проявляется также в том, что, что стереотипные представления об этнической / национальной культуре носители стереотипов принимают за реалии народной / национальной культуры, именно в таком виде, именно таким образом бытующие.  (Восприятие представлений  в качестве равнозначных реальности, как известно, является одним из существенных качеств мифосознания.)
Этап 4. Мифологизированная традиция как часть культуры, воспринявшей ранее от  природы (см. этап 1) ее черты (регулярность, повторяемость, «инстинкт» вечного существования), за счет этого усиливает в культуре и мифе – одном из оснований культуры – «стремление к вечному существованию». Исторические примеры показывают, как «сберегающую» функцию мифологизация традиции выполняет в среде, по времени и географическому положению удаленной от реально бытующей народной / национальной традиции. Например, мифологизация русской народной традиции в русском зарубежье. Как следствие (позитивное следствие, «плюс») среди русских в зарубежье русская народная традиция, хотя и мифологизированная, оказывается более живучей, более актуальной, более востребованной, чем в России, по крайней мере, среди представителей старшего поколения (народные праздники, устройство быта, семейные традиции и др.). А в России русская народная традиция «на ладан» дышит. Еще спасибо специальным центрам народной культуры, что они ее пытаются сохранить, исследовать, популяризировать. Да и государство пытается ее поддержать, например, введением новых праздников (4 ноября; день св. Петра и Февронии – День семьи, любви и верности и др.) В снижении интереса к русской народной культуры отчасти сказывается влияние мифологизированного, стереотипизированного, «лубочного» восприятия русской культуры за рубежом, в Россию проникающего (это «минус»). В итоге русскую народную культуру многие этнические русские в России вообще считают лубком и отторгают. Печальный парадокс…

 Если я не права и Вы не согласны со мной, буду рада узнать Ваше мнение по этому вопросу.

Ольга Рудольфовна Макаровска:

Уважаемая Вероника Николаевна! Спасибо большое за ответ на мой вопрос. Он (ответ) замечателен не только сам по себе (конкретный, содержательный), но и единомышленническим, если так позволительно выразиться, характером. Полностью разделяю Вашу точку зрения.

Представляется также, что мифологизация традиции может сопровождаться тяготением, если не креном, к одному из полюсов (позитив – негатив). Это, в свою очередь, способно повлечь за собой появление гиперболизированных образов, преувеличенных форм (иногда раздутых до карикатурности), зачастую с одновременным упрощением, уплощением, вплоть до банализации, исходных образцов. Достаточно, к примеру, сравнить изначальные образцы матрешки с некоторыми изделиями, выдаваемыми за пример традиционного прикладного искусства (http://ymorno.ru/index.php?act=Print&client=printer&f=172&t=26018). (Сказанное относится ко всем культурам.)

Спасибо за общение.
C уважением,
Ольга Макаровска
P. S. Конечно, можно спорить, отстаивая право художника на самовыражение и многое другое, однако, не налицо ли примитивизация (риторически):
Матрёшки-готы из Семёнова

Ольга Рудольфовна Макаровска  задает вопрос Ольге Николаевне Губской:

Уважаемая Ольга Николаевна!

У меня к Вам 2 вопроса:

  1. Есть ли у героя Матея Мышки прообраз?
  2. Можно ли, по-вашему, образ Матея Мышки отнести к образам-симулякрам, если интерпретировать симулякр как копию чего-то, что не существует?

 Заранее благодарю за ответ. С уважением, Ольга Макаровска

Ольга Николаевна отвечает на вопрос Ольги Рудольфовны:Добрый день, отвечаю на ваш  вопрос. Несмотря на то, что Матей Мышка-это собирательный образ, в нем чётко прослеживаются биографические элементы  самого писателя М. Горецкого. М. Горецкий  достаточно большой промежуток времени провёл в Вильнюсе, потому прекрасно владел информацией о внутренней политической жизни города. Писатель, имея сложную судьбу (прожил 44 года, был репрессирован и расстрелян), прошёл через большие испытания, по сути выживал, а не жил на протяжении 20 лет. Именно этот опыт, облаченный в художественную форму и вложенный в образ героя-авантюриста, просточка, передал Горецкий читателям. Значит, образ Матея Мышки не является симулякром, ибо в нем зафиксированы элементы биографии писателя.

Вопрос задает Вероника Николаевна Димитриева Ольге Николаевне Губской:

Уважаемая Ольга Николаевна!
Можно ли утверждать, что политические изменения, произошедшие в Белоруссии в связи с крушением, как и в России, советского режима, явились серьезной предпосылкой для переоценки ценностей современными белорусскими авторами, и это проявляется в популярности иронических интонаций в литературе и в актуализации трикстерных образов (например, в поэзии А. Хадановича)? Или здесь сказывается популярность постмодернизма и, в частности, влияние на современную  белорусскую литературу европейской литературы, во многом постмодернисткой по духу – снижающей высокое, карнавализующей?

Интересно, что герои поэзии А. Хадановича, как правило, или молоды (об этом говорит и особый репповый ритм произведений) или дети («Плакали, знаем!»), и им свойственно, подобно трикстерам, Вашими словами, «осознание себя как личности, поиск собственного пути, накопление  опыта» (с. 6). Как Вы можете это прокомментировать?
С уважением Вероника Николаевна Димитриева.

Ольга Николаевна Губская отвечает на вопрос:

……………………………………………..

 

Вопрос от  Вероники Николаевны Димитриевой Марианне Андреевне Галиевой:
Уважаемая Марианна!
Я с интересом прочитала Вашу статью, потому что меня в мировой литературе (особенно в романтизме, модернизме, авангарде) тоже интересует попытка авторов, как Вы пишете, выйти в четвертое измерение, т.е. на уровень трансцендентного человеку духовного бытия, через обращение к фольклорно-мифологической ритуалистической традиции, к архетипам и мифологемам.
Правда я в последнее время, изучая параллельно с филологическими и  культурологическими источниками религиоведческие работы, утвердилась в мысли, что религиозное знание (Ветхий Завет, например) древнее фольклорно-мифологического. Ведь если исходить из достоверности и боговдухновенности  ветхозаветной книги Бытия, надо признать, что сначала еще в Раю человек общался с Богом и его ангелами, и потому четвертое измерение  было ему привычно. Пожелав быть, «как Боги», т.е. отвергнув Бога, а затем, что закономерно, утратив Рай, человек утратил с течением времени и «четвертое измерение» и особые  знания-опыт, с ним связанные. В качестве необходимой «замены»  человечество стало создавать мифы, ритуалы, фольклор, таким образом бессознательно пытаясь «припомнить» забытое и утраченное – то, что было от Бога. Подчас человеку это припоминание, хотя и неточное, удавалось. Поэтому обнаруживается так много близкого в христианской картине мира и ее символике, с одной стороны, и в фольклорно-мифологической, с другой.
В приложенных иллюстрациях привожу один пример: в файле 1 – традиционные изображения христианского креста, среди них особенно близки упоминавшемуся в Вашей статье «ромбу с крючками» изображения 1 и 3; в файле 2 рисунок снизу справа – для сравнения тот самый ромб с крючками.
В связи с этим у меня вопрос. Как Вы думаете – не является ли близость философско-эстетических идей и художественных опытов авангардистов к фольклорной парадигме свидетельством их неосознаваемого стремления вернуться к религиозному христианскому сознанию, как бы вопреки их характерному для русской интеллигенции той эпохи увлечению оккультно-мистическими и языческими религиозными течениями (теософией, учением Рерихов и Блаватской, Р. Штайнера и др.)?
Второй вопрос. Вы пишете, авангардисты считали, что «красота поднебесная со знаком минус» возможна, шутовство, высмеивание, мнимое беснование соотносимы с ней (стр. 10). Согласны ли Вы с ними?
С уважением В.Н. Димитриева.

Ответ Марианны Андреевны Галиевой:

Вероника Николаевна, приветствую Вас и благодарю за прочтение и неформальный интерес к моей работе. Не могу, к сожалению, взять так просто (как хотелось бы мне) и ответить на первый Ваш вопрос – это обусловлено моим видением… Высылаю Вам, для начала, один небольшой опыт «прочтения» духовной, надмирной культуры Земли. Вероятно, даже наверняка, Вам это покажется как минимум легким безумием, однако я принадлежу к тому типу ученых, которые еще слепо, с пылом, верят в то, что пишут и живут так, как пишут. Не знаю хорошо это или нет, но иначе не могу.
Ответ на второй вопрос для меня, как для фольклориста (не по званию, да его еще и нет), очевиден – возможно, абсолютно возможно! То, ЧТО там, в ИНОМИРЕ со знаком «+», у нас оборачивается другим… (вся ритуальная, обрядовая действительность так выстроена). Да и сами авангардисты, может, так и не считали, но так выходило – у Маяковского точно. Его «флейта-позвоночник» возникла не сама по себе, даже не от опытов кубистов и авангардистов – это образ древний, генетически восходящий к лире аполоновой, к незримому оку внутри человека, предназначенному для улавливания музыки сфер. И нетъ в нем никакой иронии, грубой плоти, которую узревают многие литературоведы в поэтике В. Маяковского.
Если я Вас еще не утомила своим, мягко выражаясь «странным», видением и ответами, то готова и дальше дискутировать со столь приятным и знающим собеседником.
С уважением, Марианна.

Вероника Николаевна Димитриева задает вопрос Ирине Игоревне Шматковой:

Уважаемая Ирина Игоревна!
С интересом читала вашу статью и вспоминала поэзию современных украинских поэтесс (Л. Костенко, Н. Белоцерковец, О. Забужко), с творчеством которых знакомилась, разрабатывая для студентов-филологов Забайкальского государственного университета курс «Литература ближнего зарубежья».
Вопрос: Как Вы считаете, такое активное и глубокое воплощение фольклорной традиции в творчестве авторов-женщин – это закономерность? Если да, чем эта закономерность обусловлена, на Ваш взгляд?
С уважением Вероника Николаевна Димитриева.

Ирина Игоревна Шматкова отвечает:

……………………………………………………………..

Вероника Николаевна Димитриева задает вопрос Валентине Алексеевне Борбунюк:

Уважаемая Валентина Алексеевна!
В процессе знакомства с Вашим интересным и замечательно аргументированным исследованием стала припоминать «Лесную песню» Леси Украинки. Скажите, пожалуйста, о типологических схождениях в творческом методе М. Кулиша и Леси Украинки (сознательное и бессознательное обращение авторов к мифопоэтике)  или о влиянии  творчества Л. Украинки на М. Кулиша свидетельствуют параллели между пьесой  «Маклена Граса» М. Кулиша и драмой «Лесная песня» Л. Украинки? В «Лесной песне» ведь тоже есть мифоархетипический образ дерева (Мавка превращается в вербу, Лукаш играет на свирели под вербой в финале драмы и др.), совмещение мотивов жизни и смерти / жизни после смерти (Мавка говорит: «Так прекрасно звездой летучей умереть» – прекрасно, потому что звезды бессмертны в ее понимании; Лукаш, возможно, замерзает и умирает под вербой в финале драмы, но падающий на него снег / начало зимы – лишь знак нового цикла жизни вечной природы), мотив музыки и образ героя-музыканта (Лукаш) и то, что «социально-бытовое, психологическое, эмоциональное содержание обогащается универсальным и архетипическим, закреплённым в фольклоре и мифологии, что придаёт философскую глубину и символический подтекст» произведению (стр. 14) (думаю, так и «Лесную песню» можно охарактеризовать).

Еще один вопрос: образ вербы в славянском и украинском фольклоре традиционно несет в себе мотивы печали и смерти? Не могли бы Вы привести примеры, показывающие связь этих мотивов с образом вербы в славянском / украинском фольклоре?
С уважением Вероника Николаевна Димитриева.

Валентина Алексеевна Борбунюк отвечает:

Благодарю Веронику Николаевну за внимание к моей работе!
На наш взгляд, параллели между пьесой  «Маклена Граса» М. Кулиша и драмой «Лесная песня» Л. Украинки возникают прежде всего благодаря общей национальной памяти фольклорно-мифологических образов. Обращение авторов к мифопоэтике было сознательным. Что касается влияния Леси Украинки на М. Кулиша, то это тема для отдельного исследования. Насколько нам известно, специальной работы на эту тему не существует. О сходстве-влиянии если и упоминали, то только в общем плане, анализируя типологию и поэтику М. Кулиша в контексте европейской «новой драмы». Леся Украинка одной из первых в украинской литературе включилась в общеевропейский процесс развития «новой драмы» и связанных с нею театральных форм. М. Кулиш, как указывали исследователи [См. об этом: Кореневич М. Л. Типология и поэтика драм Миколы Кулиша в контексте европейской «новой драматургии» : автореф. дис… канд. филол. наук: 10.01.05 – сравнительное литературоведение / Институт литератури им. Т.Г.Шевченка НАН Украины. – К., 2001], синтезировал в своём творчестве национальную традицию и достижения западноевропейской драматургии. Косвенным свидетельством этого являются, на наш взгляд, в том числе, и возникающие переклички между пьесами  М. Кулиша и Л. Украинки. В своём исследовании мы рассматривали фольклорно-мифологические образы пьесы М. Кулиша прежде всего сквозь призму чеховской драматургии, чей опыт также был воспринят украинским драматургом. Обнаруженные переклички свидетельствует как о типологических связях, которые основываются на общих исторических особенностях развития искусства и едином культурном поле, так и о влиянии на М. Кулиша драматургических открытий предшественников.

Что касается образа вербы, то в украинском фольклоре это один из ключевых образов, семантика которого различна. В украинских народных песнях, например, это дерево ассоциируется с женским персонажем: «Ой, верба, верба, // Де ти изросла, // Що твоє листячко // Вода знесла? // Ой знесла, знесла // Тиха вода, // А я молода, // Як ягода» («Ой, верба, верба, // Где ты выросла, // Что твои листочки // Вода унесла? // Ой унесла, унесла // Тихая вода, // А я молодая, // Как ягода» (пер. с укр. мой – В.Б.))  или символизирует многочисленный род: «А в нашого господаря золота верба, // А на тій вербі золота кора, // А на тій вербі рожеві квіти. // Ой то не верба – Йванкова жона. // Ой то не квіти – то Йванкові діти» («А у нашего хозяина золотая верба, // А на той вербе золотая кора, // А на той вербе розовые цветы. // Ой то не верба – Иванкова жена. // Ой то не цветы – то Иванковы дети» (пер. с укр. мой – В.Б.)). Кроме того, в народных песнях верба представлялась небом, на котором держится солнце, самим солнцем. Плакучая верба символизирует опечаленную мать или вдову, соотносится с мотивом смерти:

Висока верба, висока верба та широкий лист має,
Велика люба, тяжка розлука серденько вриває.
Рік си любили, рік си любили, а два си не виділи,
А як си вздріли, а як си вздріли, з жалю си розболіли.
Ой мила лежить, ой мила лежить в дядика в коморочці,
А милий лежить, а милий лежить в зеленій дубровочці.

С уважением, Валентина Борбунюк.